vitaly_il

Уже не помню как воспринял эти романы в молодости, но сейчас совсем «не зашло». Зато среди рассказов тронул «Воспоминание о Гансе» и «Письмо в Германию».

«Письмо в Германию», 1946

«Таковы, например, все те старые мои знакомые, которые прежде годами писали мне, но перестали писать, как только заметили, что перепиской со мной, человеком, состоящим под наблюдением, можно навлечь на себя неприятности. Теперь они сообщают мне, что еще живы, что всегда тепло вспоминают меня и завидуют мне, счастливцу, живущему в швейцарском раю, что они, как я, конечно, понимаю, никогда не сочувствовали этим проклятым нацистам. Многие из непричастных, однако, состояли долгие годы в партии. Теперь они подробно рассказывают, как все эти годы они были одной ногой в концентрационном лагере, а мне приходится отвечать им, что всерьез принимать я могу только тех противников Гитлера, которые были в этих лагерях обеими ногами, а не одной ногой в лагере, а другой в партии.»

Очень милый детектив. Я бы даже сказал — роман с детективным уклоном. Много описаний привидений; но разгадка конечно реалистичная.
Все очень милые — даже преступник.

(единственная нудная придирка — упоминается о том, что от угарного газа дохли растения. ИМХО люди помрут раньше, то есть при более низкой концентрации. Увы, ChatGPT не хочет со мной обсуждать такую опасную тему, а искать в интернете лень.)

Как минимум третья книга автора, которую я читаю.
Начало очень психологическое — друзья детства, ревность и прочая психология.
Потом превращается в фантастический детектив с убийством размазанным по времени.
Как и во всех остальных прочитанных романах — ИМХО начало обещает более сильную книгу.

«Я стал спокойнее.
...
Главное от чего зависит сейчас моя жизнь, это прогноз погоды. Повлиять на это я не могу. »

Наталья Громова "Идея Шварца"

  
Из дневника Евгения Шварца

“Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха. Видел, как погибали целые города. Видел, как убивали. Видел, как продавали. Видел, как ложь убила правду везде, даже в самой глубине человеческих душ. Лгали пьяные, лгали в бреду, лгали самим себе. Видел самое страшное: как люди научились забывать. Бог поставил меня свидетелем многих бед, но не дал мне силы. И поэтому я вышел из всех бед жизни. Но душа искалечена. Я не боюсь смерти, но людей боюсь. Вот о чем моя душевная болезнь. А кто стал бояться людей, тот уже не судья им и даже не свидетель в том суде, который все же будет когда-нибудь. Когда начнется суд, бедный трус подумает: "С моим терпением и молчанием я соучастник, я не свидетель и не судья. Когда-то молчал, потому что мне грозит смерть. Как же я смею кричать теперь?" И всё, что он мог рассказать, погибнет. Неужели всё, что я могу рассказать, погибнет? Нет, если я поставлю себя в один ряд и с виновными, и с обвинителями, и не буду судить, и не буду свидетельствовать за и против, а вспоминать, издерживая трепет и страх, говорить”.

Из-во «Известия», 1990 год, 100 тысяч экземпляров.
От Гиппиус до Лидии Чуковской и Заболоцкого.
Увы, никаких инсайтов от переживших революцию не вынес.
Большую часть мемуаров уже читал.
Надо будет взять Бориса Зайцева почитать.

Второй том собрания сочинений 1996 года — «Синенький скромный платочек», «Книга последних слов», «Смерь в Москве».
Увы, не понравилось ничего. То ли не пережили 40 лет, то ли изначально «не мои» произведения. В отличие, скажем, от Войновича.
Помню, какое сильное впечатление в конце 80х на меня произвел «Николай Николаевич» — маленькая книжка, то ли тамиздат, то ли уже перестроечный тутиздат. Может быть, как-нибудь соберусь перечитать.

Песни Алешковского меня по-прежнему трогают. Возможно, потому что мне не не надо объяснять, почему Сталин знает толк в языкознании, и кто такие правые уклонисты. Интересно, насколько это понятно молодежи.