Марцелиюс МАРТИНАЙТИС Мы жили
Jun. 22nd, 2016 03:56 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
vitaly_ilМарцелиюс МАРТИНАЙТИС Мы жили
Я уже как-то писал: не путайте меня с моей жизнью. Там под знакомым именем действует мой двойник, не всегда мне самому симпатичный. Моя нынешняя публичная жизнь мне менее интересна, чем та давняя, которая была началом начал. То было время, когда я творил сам себя. Нынче — другое, когда ты кладешь на стол пустой лист, а сам удаляешься от себя. Пишу эти слова и думаю: что делать — то ли отыскивать документы, свидетельствующие о моей материальной жизни, но которые ничего не скажут о том, каков я сейчас, то ли пытаться осмыслить — почему я есть и важно ли это кому-нибудь, или хотя бы мне самому?
Меня всегда будоражит мысль: насколько я еще тот, кем был? Но того меня уже нет — безвозвратно, и никакие воспоминания не помогут. Перебираю фотографии, листаю страницы, среди разных бумаг нахожу забытые стихотворения — уже, вроде, и не мои. Там был другой я, о ком возможно сказать: я был он. Это отъединение от себя совершается всю жизнь, порой очень болезненно, и ты пытаешься сдержать это раздвоение, замедлить его своим творчеством, памятью, но и это — не что иное, как версия прошлого, различимого с нынешней точки обзора. Жизнь — фантастичная штука, она постоянно забывает сама себя, чтобы ты ее вспомнил, растревоженный каким-нибудь происшествием, словом, сном, болью или нахлынувшим страхом.
Ради жизни делается столь многое: пишутся стихи, этой жизнью рискуют, жертвуют для кого-то, преступают дозволенное, каются, верят или не веруют в Бога. Но просто жить — это слишком мало, необходимо что-то еще, что не является только жизнью. А что это, я до сих пор не знаю. Так или иначе, мне довелось жить при разных властях и даже в нескольких цивилизациях, на моей памяти пять или шесть раз менялись деньги. К примеру, я пишу этот текст, глядя в экран компьютера, а первые свои буквы в послевоенные годы я выводил угольком или чернилами из сажи на оберточной бумаге, на полях старых книг или на обоях.
Если вы, читая эти строки, спросите меня, что такое счастье, я готов рассказать об одном неожиданно возникшем в памяти эпизоде из более позднего времени, когда я учился в Каунасе. 24 декабря я ехал домой в морозных сумерках, укрытый брезентом в кузове грузовика. Потом я бежал из Расейняй почти восемь километров в темноте по снегу, пока не увидел вдали свет в окнах нашей избы. Переступив порог теплого дома, я застал принарядившихся (сочельник!) родителей, сидящих за празднично-белым столом.
Тогда мы ничего существенного друг другу не сказали, просто побыли вместе. И вовсе неважно, что не удалось выспаться: с петухами отец запряг лошадку, уложил меня в сани, укрыл дохой — надо было успеть на утренние занятия в политехникуме. Тогда велись очень строгие списки отсутствующих и опоздавших, могли наказать лишением стипендии, осудить на очередном собрании, такие «осуждения» близких друзей особенно поощрялись.
Я лежал в тех санях, глядел в звездное небо, которое мысленно вижу сейчас, и думал: в нем есть нечто, ради чего стоит жить. Тогда, быть может, впервые почувствовал и только потом понял: нигде больше этого всего не найдешь, ни за какие деньги не купишь, не испытаешь, даже безраздельно владея несметными царствами и богатствами. Там и тогда в нашей жизни было все, ради чего стоит жить, открестясь от роскоши, предательств, подлости, ненависти, лжи, безверия.
Я уже как-то писал: не путайте меня с моей жизнью. Там под знакомым именем действует мой двойник, не всегда мне самому симпатичный. Моя нынешняя публичная жизнь мне менее интересна, чем та давняя, которая была началом начал. То было время, когда я творил сам себя. Нынче — другое, когда ты кладешь на стол пустой лист, а сам удаляешься от себя. Пишу эти слова и думаю: что делать — то ли отыскивать документы, свидетельствующие о моей материальной жизни, но которые ничего не скажут о том, каков я сейчас, то ли пытаться осмыслить — почему я есть и важно ли это кому-нибудь, или хотя бы мне самому?
Меня всегда будоражит мысль: насколько я еще тот, кем был? Но того меня уже нет — безвозвратно, и никакие воспоминания не помогут. Перебираю фотографии, листаю страницы, среди разных бумаг нахожу забытые стихотворения — уже, вроде, и не мои. Там был другой я, о ком возможно сказать: я был он. Это отъединение от себя совершается всю жизнь, порой очень болезненно, и ты пытаешься сдержать это раздвоение, замедлить его своим творчеством, памятью, но и это — не что иное, как версия прошлого, различимого с нынешней точки обзора. Жизнь — фантастичная штука, она постоянно забывает сама себя, чтобы ты ее вспомнил, растревоженный каким-нибудь происшествием, словом, сном, болью или нахлынувшим страхом.
Ради жизни делается столь многое: пишутся стихи, этой жизнью рискуют, жертвуют для кого-то, преступают дозволенное, каются, верят или не веруют в Бога. Но просто жить — это слишком мало, необходимо что-то еще, что не является только жизнью. А что это, я до сих пор не знаю. Так или иначе, мне довелось жить при разных властях и даже в нескольких цивилизациях, на моей памяти пять или шесть раз менялись деньги. К примеру, я пишу этот текст, глядя в экран компьютера, а первые свои буквы в послевоенные годы я выводил угольком или чернилами из сажи на оберточной бумаге, на полях старых книг или на обоях.
Если вы, читая эти строки, спросите меня, что такое счастье, я готов рассказать об одном неожиданно возникшем в памяти эпизоде из более позднего времени, когда я учился в Каунасе. 24 декабря я ехал домой в морозных сумерках, укрытый брезентом в кузове грузовика. Потом я бежал из Расейняй почти восемь километров в темноте по снегу, пока не увидел вдали свет в окнах нашей избы. Переступив порог теплого дома, я застал принарядившихся (сочельник!) родителей, сидящих за празднично-белым столом.
Тогда мы ничего существенного друг другу не сказали, просто побыли вместе. И вовсе неважно, что не удалось выспаться: с петухами отец запряг лошадку, уложил меня в сани, укрыл дохой — надо было успеть на утренние занятия в политехникуме. Тогда велись очень строгие списки отсутствующих и опоздавших, могли наказать лишением стипендии, осудить на очередном собрании, такие «осуждения» близких друзей особенно поощрялись.
Я лежал в тех санях, глядел в звездное небо, которое мысленно вижу сейчас, и думал: в нем есть нечто, ради чего стоит жить. Тогда, быть может, впервые почувствовал и только потом понял: нигде больше этого всего не найдешь, ни за какие деньги не купишь, не испытаешь, даже безраздельно владея несметными царствами и богатствами. Там и тогда в нашей жизни было все, ради чего стоит жить, открестясь от роскоши, предательств, подлости, ненависти, лжи, безверия.
