vitaly_il

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B330%5D
Очень интересная судьба, много интересных мыслей.

По словам моей подруги Пушкин в письме Вяземскому протестовал против издания дневников Байрона. Между тем Пушкин не протестовал, поскольку эти дневники были обнаружены и изданы гораздо позже. Он радовался потере записок английского поэта. При этом он оценивал это обстоятельство с завидной объективностью. Он считал, что в этих записках он лгал и хитрил бы, играя искренность и пачкая врагов. И считал, что достаточно того, что читающей публике доступно его величие, проявившееся в творчестве. И нечего пускать публику в те места жизни Байрона, которые для публики не предназначены и куда публика, желающая низвести гения до своего уровня, так рвётся.

Я специально перечитал пушкинское письмо. И обратил внимание на то, на что раньше не обращал внимания.

Пушкин записки Байрона в глаза не видел. Не имеет ни малейшего понятия о них. Тем показательнее его предположение о том, каковы они.

«Он (Байрон) исповедался в своих стихах, невольно увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностью, то марая своих врагов. Его бы уличали, как уличали Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали».

Выходит Пушкин был убеждён, что в поэзии автор один, а в реальной жизни — другой. И для того, чтобы не нарушался образ первого, второй должен находиться за закрытой дверью. Вот откуда «пока не требует поэта..». Пушкин убеждён, что вне высокого искусства поэт непременно малодушно погружён в заботы суетного света.

В 72 года!
:

Во-первых, она первая решилась сделать то, на что никак не мог отважиться я. Накануне мучительно ломал голову, как сделать так, коли она мне понравиться, чтобы обнять и целовать её, ничем не оскорбляя её. Ведь она приходит в первый раз. По сути дела, по рекомендации моей сестры. И негоже с ходу лапать её.

Не успела провести она у меня и получаса, как был совершенно очарован ею. И уже думал только об одном, как бы ненавязчиво обнять и поцеловать её. И вдруг, когда я оказался возле неё, она обняла меня. И тут уж я своей возможности не упустил, хоть и был не очень на высоте.

В субботу был на седьмом небе от произошедшего, но два дня спустя тяжёлые подозрения стали одолевать меня. А что, если я не единственный, к кому она проявила благосклонность? А что коли это не искренность, а искусное лицедейство и натурально сыгранная искренность.

Мечусь из одной крайности в другую, останавливаясь то на одной, то на другой из них.

Женя моя радуется, что соседи по дому стали моими спутниками. Верно, что гуляю с ними по вечерам. Но верно так же и то, что чувствую их полную противоположность себе. Люди они прагматичные. Они куда больше усилий прилагали к тому, чтобы получше устроиться, чем отстаивать какую-то житейскую правду. Саша был в России членом партии. И даже заведующим юридической консультацией. Его двоюродный брат, генерал Драгунский, стал председателем антисионистского комитета. Это не только другие характеры. Это — другой круг людей. Давно не заблуждаюсь относительно некоторых персонажей того круга, в котором шла моя московская жизнь, но невозможно себе представить, чтобы среди наших более или менее близких знакомых были люди, клеймящие Солженицына или Сахарова, американских империалистов или израильскую военщину.

Кто-то может посчитать это всё политикой. Но на самом деле это куда больше связано с десятью заповедями, чем со злобой дня. Политика только одно из приложений этих заповедей.