![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
vitaly_ilПисьменный стол, мне кажется, тоже уходит в прошлое. По крайней мере, в его классическом виде со стеклом, папье-маше и двумя тумбами с выдвижными ящиками.
(“Мой письменный верный стол!”)
Симферополь - в дедушкиной квартире было два стола. Один, темного дерева с резьбой, был подобран где-то чуть ли не во время войны. Выброшен в 70х то ли из-за заведшегося в нем жучка, то ли просто чтобы освободить место для шкафов. Ртутный барометр (я не путаю - есть такие?) висел недалеко.
Второй стол, светлого дерева (то ли из ЧССР, то ли из Венгрии), дожил до моего отьезда в Израиль в 1995 и, вполне возможно, по-прежнему стоит на том же месте. Это был единственный двухсторонний стол, который я встречал в своей жизни. (то есть на той стороне, которая у обычных письменных столов тыльная, у него тоже имелись отделения с дверцами).
В нем хранились самые разные вещи - от дореформенных (1961 г.) монет и коллекции головоломок до писем (бабушка не выбрасывала писем и открыток). Да - еще, конечно, шахматы! В общем, стол был центром комнаты, по праздникам он служил обеденным столом. Это, разумеется, помимо его основного предназначения - это был письменный стол, на котором дедушка писал, читал - в общем, работал. Мраморное папье-маше, мне кажется, я еще застал на столе в раннем детстве, позже оно переехало в один из ящиков. Лампа с зеленым (да нет, почему же с зеленым - с бело-молочным) абажуром, разбитым мной лет тридцать назад.
О диссертациях.
Мой дедушка (папин отец) был из семьи сельского учителя. Поработав какое-то время слесарем, он поступил на рабфак и выучился на геохимика. В 30-е годы защитил кандидатскую, в 60-е получил доктора наук за опубликованную монографию (надо будет проверить в словаре, чем монография отличается от просто книги).
Мой папа стал химиком, защитился в 1970, в 35 лет. То есть мне было меньше 7 лет, когда он работал над диссертацией – я помню его вечерами сидящим за письменным столом.
(не знаю, способствовало ли окончание диссертации, защита и связанное с этим повышение в зарплате рождению моего младшего брата через пару лет после защиты.)
Дядя, геофизик, защитился примерно в те же годы – 70-71.
Разумеется, я закончил институт. До середины восьмидесятых в СССР высшее образование было одноступенчатым и, как известно, в Израиле диплом советского технического вуза приравнивается ко второй степени, что дает мне право поместить Ms.Sc. на мою визитку. Разумеется, я закончил институт очень хорошо. Сейчас, через 20 лет, вполне можно было бы и приврать, что четверка на госэкзамене по научному коммунизму была единственной причиной неполучения мной красного диплома.
Но на самом деле была дополнительная причина – тройка за курсовую по магнитным устройствам автоматики. Так вот, пяти лет учебы показалось мне вполне достаточным и в аспирантуру я не рвался. Хотя бабушки время от времени и намекали насчет научной карьеры. Пожалуй, единственный раз, когда я задумался о третьей степени, был уже в Израиле, и году в 95 или 96-м я даже наводил справки о приеме в докторантуру в Еврейском Университете.
На сегодня мое постинститутское образование ограничивается полугодичным курсом в Нес-Ционе (Тель-Ран) и десятком коротких (пятидневных) курсов.
О евреях.
Всю мою советскую молодость моя симферопольская бабушка напоминала мне о том, что в СССР все нации равны и приводила моего дедушку в пример. И только в перестроечные годы вспыл рассказ о том, как при защите докторской в Киеве какой-то дедушкин знакомый воскликнул: “Михаил Абромович! Как вы решились защищаться в Киеве?!”
Появились и еще несколько дополнений в бабушкиных рассказах о прошлом – например, “Сюда приехали, тут и останетесь – Гитлер вас убьет!” – так выразился кто-то из местных жителей на Кавказе в адрес моей эвакуированной семьи. К счастью, удалось добраться до Свердловска.
И “моя мама взяла с меня обещание не стирать и не шить в субботу” появилось тоже при перестройке.
Года три-четыре назад я увлекался чтением интернетовской версии “Огонька”; среди прочих интересных статей там была интересная рублика – уже не помню, кто ее вел и как она называлась – рассказывалось в этих заметках об уходящих вещах. И о тех метаморфозах, которые происходят с вещами. Например, многоразовый шприц и стерилизатор, бывшие одним из символов медицины, уступили место одноразовуму шприцу из пластика, который сегодня обычно ассоциируется с наркоманами.
Впрочем, вполне возможно, эта рублика жива и сегодня.
А лет двадцать назад мне попалась в каком-то ленинградском журнале чья-то повесть/эссе примерно на ту же тему. Может быть, это был Битов? Интересно бы найти...
(“Мой письменный верный стол!”)
Симферополь - в дедушкиной квартире было два стола. Один, темного дерева с резьбой, был подобран где-то чуть ли не во время войны. Выброшен в 70х то ли из-за заведшегося в нем жучка, то ли просто чтобы освободить место для шкафов. Ртутный барометр (я не путаю - есть такие?) висел недалеко.
Второй стол, светлого дерева (то ли из ЧССР, то ли из Венгрии), дожил до моего отьезда в Израиль в 1995 и, вполне возможно, по-прежнему стоит на том же месте. Это был единственный двухсторонний стол, который я встречал в своей жизни. (то есть на той стороне, которая у обычных письменных столов тыльная, у него тоже имелись отделения с дверцами).
В нем хранились самые разные вещи - от дореформенных (1961 г.) монет и коллекции головоломок до писем (бабушка не выбрасывала писем и открыток). Да - еще, конечно, шахматы! В общем, стол был центром комнаты, по праздникам он служил обеденным столом. Это, разумеется, помимо его основного предназначения - это был письменный стол, на котором дедушка писал, читал - в общем, работал. Мраморное папье-маше, мне кажется, я еще застал на столе в раннем детстве, позже оно переехало в один из ящиков. Лампа с зеленым (да нет, почему же с зеленым - с бело-молочным) абажуром, разбитым мной лет тридцать назад.
О диссертациях.
Мой дедушка (папин отец) был из семьи сельского учителя. Поработав какое-то время слесарем, он поступил на рабфак и выучился на геохимика. В 30-е годы защитил кандидатскую, в 60-е получил доктора наук за опубликованную монографию (надо будет проверить в словаре, чем монография отличается от просто книги).
Мой папа стал химиком, защитился в 1970, в 35 лет. То есть мне было меньше 7 лет, когда он работал над диссертацией – я помню его вечерами сидящим за письменным столом.
(не знаю, способствовало ли окончание диссертации, защита и связанное с этим повышение в зарплате рождению моего младшего брата через пару лет после защиты.)
Дядя, геофизик, защитился примерно в те же годы – 70-71.
Разумеется, я закончил институт. До середины восьмидесятых в СССР высшее образование было одноступенчатым и, как известно, в Израиле диплом советского технического вуза приравнивается ко второй степени, что дает мне право поместить Ms.Sc. на мою визитку. Разумеется, я закончил институт очень хорошо. Сейчас, через 20 лет, вполне можно было бы и приврать, что четверка на госэкзамене по научному коммунизму была единственной причиной неполучения мной красного диплома.
Но на самом деле была дополнительная причина – тройка за курсовую по магнитным устройствам автоматики. Так вот, пяти лет учебы показалось мне вполне достаточным и в аспирантуру я не рвался. Хотя бабушки время от времени и намекали насчет научной карьеры. Пожалуй, единственный раз, когда я задумался о третьей степени, был уже в Израиле, и году в 95 или 96-м я даже наводил справки о приеме в докторантуру в Еврейском Университете.
На сегодня мое постинститутское образование ограничивается полугодичным курсом в Нес-Ционе (Тель-Ран) и десятком коротких (пятидневных) курсов.
О евреях.
Всю мою советскую молодость моя симферопольская бабушка напоминала мне о том, что в СССР все нации равны и приводила моего дедушку в пример. И только в перестроечные годы вспыл рассказ о том, как при защите докторской в Киеве какой-то дедушкин знакомый воскликнул: “Михаил Абромович! Как вы решились защищаться в Киеве?!”
Появились и еще несколько дополнений в бабушкиных рассказах о прошлом – например, “Сюда приехали, тут и останетесь – Гитлер вас убьет!” – так выразился кто-то из местных жителей на Кавказе в адрес моей эвакуированной семьи. К счастью, удалось добраться до Свердловска.
И “моя мама взяла с меня обещание не стирать и не шить в субботу” появилось тоже при перестройке.
Года три-четыре назад я увлекался чтением интернетовской версии “Огонька”; среди прочих интересных статей там была интересная рублика – уже не помню, кто ее вел и как она называлась – рассказывалось в этих заметках об уходящих вещах. И о тех метаморфозах, которые происходят с вещами. Например, многоразовый шприц и стерилизатор, бывшие одним из символов медицины, уступили место одноразовуму шприцу из пластика, который сегодня обычно ассоциируется с наркоманами.
Впрочем, вполне возможно, эта рублика жива и сегодня.
А лет двадцать назад мне попалась в каком-то ленинградском журнале чья-то повесть/эссе примерно на ту же тему. Может быть, это был Битов? Интересно бы найти...
